Суть дела
Дело петрашевцев — одно из самых известных политических дел конца николаевской эпохи, связанное с кружком молодых интеллектуалов вокруг Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского.
Однако, происходили эти события более 175 лет назад. По нынешним меркам – ужасно давно. Поэтому не мешает напомнить в чём собственно дело петрашевцев состояло.
Всё началось в середине 1840-х годов в Петербурге. Петрашевский был чиновником Министерства иностранных дел, выпускником Царскосельского лицея, убеждённым последователем утопического социализма Шарля Фурье. Он устроил у себя дома регулярные «пятницы». На них собирались литераторы, офицеры, студенты, чиновники и учителя (всего до 200 человек посещали в разное время). Обсуждали все модные тогда среди интеллигенции вопросы: запрещённую литературу, философию, политику: отмену крепостного права, цензуру, европейские идеи свободы, республиканские формы правления, фаланстеры Фурье как альтернативу самодержавию.
Кружок не был единой организацией: большинство участников ограничивались разговорами и чтением. Но внутри возникла более радикальная группа (кружок Спешнева–Дурова), где обсуждали создание подпольной типографии, пропаганду среди крестьян и даже планы революционного переворота. Среди участников кружка были Фёдор Достоевский (участвовал с 1847 года), его брат Михаил, поэты Алексей Плещеев, Александр Пальм, молодой М. Е. Салтыков-Щедрин, Николай Спешнев и другие.
Поводом для разгрома этого довольно безобидного кружка петербургской интеллигенции стали европейские революции 1848 года. Эти революции, которые называли «весной народов», произошли во Франции, Германии, Австрии, Италии и некоторых других странах Европы. Эти выступления очень напугали Николая I. Правительство стало видеть угрозу в любом вольнодумстве. С 1848 года за Петрашевским следил агент III Отделения Пётр Антонелли (внедрённый в кружок). 23 апреля 1849 года ночью арестовали около 40 человек (по разным данным до 123 проходили по делу). Их доставили в Петропавловскую крепость.
Следствие, которое вела секретная комиссия под руководством князя Гагарина и генерала Дубельта, длилось 8 месяцев. Обвинения были суровые: умысел на ниспровержение существующего государственного порядка, распространение вредных идей, чтение запрещённых книг (в том числе, «Письма Белинского к Гоголю», которое читали вслух). Петрашевский и Спешнев вели себя наиболее дерзко, отрицая раскаяние.
21 декабря 1849 года военный суд приговорил 21 человека к расстрелу. 22 декабря на Семёновском плацу прошла знаменитая инсценировка казни (псевдо-расстрел): осуждённых вывели в белых саванах, зачитали приговор, надели колпаки, первую тройку (Петрашевский, Момбелли, Григорьев) привязали к столбам… В последний момент барабанная дробь, отбой, и флигель-адъютант объявил помилование Николая I. Смертная казнь заменялась каторгой разных сроков (от 4 до 25 лет), ссылкой и разжалованием в солдаты.
Николай I лично смягчил приговоры: Достоевскому — 4 года каторги + 4 года рядовым в армии (вместо 8 лет каторги). Петрашевский получил бессрочную каторгу в Восточной Сибири. Он умер в 1866 году в ссылке. Многие погибли или сошли с ума (тот же Григорьев, находившийся в первой тройке приговорённых).
Дело стало символом мелочной жестокости николаевского режима и страха перед любыми оппозиционными идеями, даже самыми мягкими. И, пожалуй, мы бы сегодня вспоминали о деле петрашевцев ещё меньше, если бы среди подвергнутых незаслуженно жестокому наказанию не было Ф. М. Достоевского. Для Достоевского псевдо-казнь на Семёновском плацу стала реальным жизненным переломом. Выйдя с каторги (которую он называл «мёртвым домом»), Фёдор Михайлович радикально изменил взгляды, отверг революционный радикализм и обратился к христианству и почвенничеству.
5 уроков дела петрашевцев
История кружка петрашевцев — это не просто рассказ о подавлении свободомыслия в России в конце царствования Николая I. Это хроника того, как обычные интеллектуальные беседы были превращены в «государственное преступление» исключительно ради аппаратных побед и карьерных амбиций. Репрессивная машина Николая I, пытаясь выжечь крамолу, совершила парадоксальную ошибку: она уничтожила посредственного литератора-социалиста, чтобы в огне каторги выковать величайшего метафизика человеческой души. И верного слугу престола, заметим на полях.
Урок первый: Бюрократическая война как двигатель репрессий
Масштаб дела петрашевцев был продиктован не реальной угрозой престолу, а острой конкуренцией внутри государственной системы. В середине 19-го века в России развернулся своеобразный «поединок на шпионах» между III отделением графа Орлова и Министерством внутренних дел во главе с Л. А. Перовским.
Перовский, жаждавший доказать императору свою исключительную преданность и эффективность, добился редчайшего прецедента — разрешения вести политический сыск в обход официального органа безопасности (III отделения). Судьбы десятков интеллектуалов стали заложниками ведомственного тщеславия. Для системы было важно не установление истины, а объем проделанной работы.
Юридический абсурд ситуации заключался в том, что следствие, перелопатив 11 тысяч страниц дела, так и не нашло «организованного тайного общества». Петрашевцы не являлись ни тайным обществом, ни политической партией. Никто из них не замышлял всерьёз какие-либо революционные действия. Это была группа молодых людей, которых в любой тогдашней европейской стране назвали бы либералами того или иного оттенка.
М.В. Буташевич-Петрашевский был обозначен лидером этого кружка только по той причине, что собрания обычно происходили на его квартире. В кружке шёл довольно хаотический обмен мнениями. В том числе, обсуждалась тогдашняя западная интеллектуальная новинка – социализм. Сущность тогдашнего социализма сводилась к логике кота Леопольда:«Ребята, давайте жить дружно» Петрашевцы горячо обсуждали социалистические учения Р. Оуэна, Ш. Фурье, П.Ж. Прудона, которых сейчас называют «социалистами-утопистами».
Тем не менее, машина не могла остановиться: признать отсутствие заговора означало бы расписаться в собственной некомпетентности перед Николаем I.
Урок второй: Искусство провокации и «театр» сыска
Дело петрашевцев стало полигоном для внедрения методов, которые позже станут классикой политического сыска. Главным архитектором процесса выступил Иван Липранди — фигура сложная и зловещая. Ветеран русской оккупации Парижа, мастер контрразведки, он обладал острым умом, но был абсолютно беспринципным в методах.
Липранди понимал: чтобы «продать» дело императору, философских дискуссий недостаточно — нужен террор. Так на сцене появился агент-провокатор П. Д. Антонелли, студент с «жгучей жаждой подзаработать». Антонелли не просто следил; он активно подталкивал петрашевцев к действиям, которых те не планировали.
Самым фантасмагорическим эпизодом стала легенда о «свирепых черкесах», якобы готовых поддержать восстание. Липранди зашел так далеко, что организовал встречу Петрашевского с «мятежниками», роли которых исполняли переодетые гвардейцы из личной охраны царя. Это был чистый театр, где зрители и актеры поменялись местами, а ценой билета была человеческая жизнь.
Урок третий: Психологическое давление и экзистенциальный ужас
Следствие по делу петрашевцев продемонстрировало переход от «дыбы» физической к «дыбе» психологической. Хотя официально пытки не применялись, система использовала изощренные методы морального разрушения: депривацию сна, морение голодом и жаждой, бесконечное ожидание допросов.
Для участников кружка, людей образованных и идеалистичных, самым страшным ударом стало осознание того, что их мирное содружество было пропитано провокацией. Михаил Петрашевский, блестящий юрист, испытывал настоящий экзистенциальный ужас, видя, как в «землю русскую» проникают методы агентов-провокаторов, которые он считал позорными для цивилизованного государства.
Последствия этого «гуманного» давления были катастрофическими. Участники процесса — Востров, Катенев, Григорьев — сошли с ума. Система не просто наказывала за мысли — она аннигилировала личность еще до вынесения приговора.
Честно говоря, мы сейчас помним о деле петрашевцев потому, что среди них был начинающий литератор и инженер-поручик в отставке Фёдор Достоевский. На следствии он отрицал предъявляемые ему обвинения, однако суд признал его одним из «важнейших преступников» и приговорил к смертной казни
Очевидно несоответствие вины петрашевцев и наказания, к которому их приговорили. Кому был выгоден столь зверский приговор? Жандармы – руководители следствия против кружка М. Петрашевского прекрасно понимали, что расследуют они какое-то гнилое и нестоящее дело. Но оправдание было невозможно, государь хотел примерно наказать хоть каких-нибудь бунтовщиков. Так что расследователи исправно расследовали «пустышку», зная, что всё закончится высочайшим прощением. Суд, ориентируясь на то же чутье, исправно вынес дикие приговоры. Расстрел ни за что! Спектакль закончился, как и предполагалось, без жертв. Ну, почти без жертв. Один осуждённый всё же сошёл с ума.
Урок четвертый: Смертный приговор как жестокий фарс
22 декабря 1849 года (по старому стилю) на Семеновском плацу была разыграна одна из самых жестоких мизансцен в истории России. Осужденным объявили о смертной казни через расстрел. Был проведен весь ритуал: преломление шпаг, надевание белых саванов, привязывание первой тройки к столбам под прицелом ружей.
Это была «режиссура» самого Николая I, решившего преподать подданным кровавый урок милосердия. В последний момент, когда нервы осужденных были выжжены ожиданием пули, был зачитан приказ о замене казни каторгой.
«...хотя ею [комиссией] открыто, что, к несчастью, зловредные мысли существовали в большом числе людей... Самые главные виновные... не указали существования какого-либо организованного тайного общества».
Для Федора Достоевского, стоявшего в тот момент на плацу, эти минуты стали точкой невозврата. Весь этот опыт — от ощущения холода металла до осознания ценности каждой секунды — позже выплеснулся на страницы романа «Идиот». Знаменитый монолог князя Мышкина о последних минутах приговоренного — это не художественный вымысел, а документальная хроника гибели прежнего Достоевского.
Урок пятый: Из утописта в пророки
Если бы не Липранди и не Перовский, Достоевский, скорее всего, остался бы в истории литературы как автор «Бедных людей», сентиментальный писатель, увлеченный идеями Фурье и Сен-Симона. Его «преступление» было сугубо интеллектуальным — чтение запрещенного «Письма Белинского к Гоголю», где критик обрушился на церковь и власть.
Но крепкая память о несущественном преступлении и несоответствующем этому преступлению наказании у Достоевского на всю жизнь осталась. Крепкая память и душевный вывих. Впоследствии, благодаря государя, даровавшего ему жизнь, Фёдор Михайлович и в душевный резонанс с начальством вошёл, и возлюбил душевно, тех, кто учинил знатную шутку на Семёновском плацу морозным зимним утром 4 января 1850 года (по новому стилю).
Каторга в Омском остроге заменила абстрактные социалистические теории жестким столкновением с «настоящей Россией». В кандалах Достоевский обнаружил не «угнетаемый народ», а сложную, часто страшную и глубоко религиозную стихию человеческой души.
Произошел радикальный синтез: политический утопизм сменился глубокой верой. Именно в Сибири зародились темы его «великого Пятикнижия»: метафизика вины, необходимость страдания для искупления и невозможность построения земного рая без Бога. Репрессивная машина, желая заткнуть голос оппозиции, невольно создала величайшего мыслителя, чей авторитет пережил и Николая I, и саму империю.
Цена иллюзии стабильности
Полицейская империя Николая I казалась монументальной и вечной. Разгром петрашевцев должен был закрепить триумф порядка. Однако Крымская война, начавшаяся вскоре после этих событий, обнажила полную гнилость системы. «Калмыцкий полубог», как называли императора современники, выстроил декорацию величия, за которой скрывалась технологическая и административная немощь.
Правосудие, построенное на провокации, ведомственной корысти и фальшивых заговорах, не укрепляет государство — оно лишь создает иллюзию стабильности. Ирония истории беспощадна: Иван Липранди, так стремившийся выслужиться, провел оставшиеся 31 год жизни в презрении и забвении, став «парией» даже для собственных коллег.
Нет худа без добра?
Какой была бы русская литература, если бы Липранди не решил раздуть «дело» ради нового чина? Мы могли бы получить еще десяток талантливых повестей о бедных чиновниках. Но вместо этого мы получили Достоевского, который заглянул в бездну, потому что его туда столкнула сама власть. Трудно представить более убедительное доказательство того, что истинный гений способен трансформировать даже самый гнусный произвол в вечную истину.