История о том, как идеология убивает науку

---

Существует красивая легенда о том, что Германия не создала атомную бомбу благодаря тайному саботажу Вернера Гейзенберга — гениального физика, который якобы сознательно вёл проект в тупик, не желая давать Гитлеру оружие судного дня. Легенда красивая, но неточная. Германию лишили бомбы другие люди — и сделали это совершенно искренне, из самых патриотических побуждений. Их звали Иоганнес Штарк и Филипп Ленард, и оба были лауреатами Нобелевской премии.

«Надо мерить, а не думать»

Чтобы понять, что произошло с немецкой физикой, нужно сделать небольшой экскурс в историю науки.

В 19-м веке среди европейских естествоиспытателей господствовал жёсткий эмпиризм: настоящий учёный ставит эксперименты и описывает результаты, а теории — это оторванные от реальности философские конструкты. Корни этого взгляда уходили к шотландскому философу Дэвиду Юму, высмеявшему любые умозрительные построения. Немецкая наука в этом антитеоретическом порыве шла впереди всех.

Показательна история Людвига Больцмана, который с помощью математики доказывал существование атомов. Эрнст Мах — тот самый, чьим именем названа единица скорости звука, число Маха — публично издевался над ним: «А вы видели эти атомы? Можете нам их показать?» Травля довела Больцмана до самоубийства.

Вильгельм Рентген, обладавший характером суровым, известный, как скрупулёзный, замкнутый и не терпящий суеты учёный не только протестовал против того, чтобы открытое им излучение называли рентгеновскими лучами. Он и об электронах не желал говорить, считая их существование недостаточно подтверждённым экспериментальными фактами. Хотя своё открытие Рентген совершил, исследуя катодные лучи, то есть поток электронов.

Но история распорядилась иначе. На рубеже 19-го и 20-го веков выяснилось, что математические формулы способны предсказывать явления природы с невероятной точностью. Появились квантовая механика и теория относительности — науки, оперирующие тем, что невозможно потрогать руками или измерить штангенциркулем. Для учёных старой закалки, привыкших работать с осязаемыми вещами, это было не просто непривычно — это было оскорбительно. Тем более что новые методы легче давались молодым, и среди блестящих теоретиков нового поколения было немало евреев.

Арийская физика против еврейской

Штарк и Ленард нашли этому объяснение, которое казалось им исчерпывающим. Они разделили науку на две части: настоящую — нордическую, арийскую, экспериментальную — и ненастоящую, еврейскую, теоретическую. В эсэсовском издании «Чёрный корпус» Штарк писал, что немецкий исследователь видит в теории лишь вспомогательное средство, тогда как подлинная наука строится на терпеливом наблюдении за природой.

Критика «еврейской физики» была удобна ещё и по другой причине. По мнению некоторых историков науки, и Штарк, и Ленард были слабы в математике — а значит, новая теоретическая физика была для них попросту недоступна. Идеология давала возможность объявить собственную слабость добродетелью, а чужую силу — преступлением.

В двадцатые годы к этому добавился политический фундамент. Оба учёных стали убеждёнными нацистами — причём не из карьерных соображений, а искренне, задолго до прихода Гитлера к власти. В своих статьях они не просто поддерживали нацизм, но и «творчески развивали» его, критикуя «примитивный антисемитизм» и призывая бороться не только с евреями, но и с «еврейским духом» в науке. Физиков-теоретиков немецкого происхождения, мысливших в новых категориях, они заклеймили особым ярлыком — «белые евреи».

Охота на Гейзенберга

Главной мишенью стал Вернер Гейзенберг — создатель матричной механики, один из отцов квантовой физики, будущий нобелевский лауреат. Когда великий Арнольд Зоммерфельд, уходя на пенсию, назвал своего 35-летнего ученика преемником на кафедре Мюнхенского университета, учёные старшего поколения сочли себя обойдёнными. Штарк воспользовался моментом.

В декабре 1935 года он публично заклеймил Гейзенберга как «духовного наследника Эйнштейна» — что в тогдашней Германии звучало как донос. Им и являлось. Гейзенберга вызвали на допросы в гестапо. Ещё немного — и он мог оказаться в концентрационном лагере.

Спасение пришло с неожиданной стороны. В отчаянии Гейзенберг написал письмо лично Генриху Гиммлеру — рейхсфюреру СС. Их матери были знакомы, и это сыграло свою роль. Гиммлер, питавший слабость ко всякой мистике, воспринял квантовую физику как нечто сродни тайному знанию и приказал прекратить преследования. Немаловажно и то, что Штарка и Ленарда опекал Альфред Розенберг — давний соперник Гиммлера во внутрипартийных играх. Защитить Гейзенберга означало одновременно «вставить фитиль» Розенбергу. Большая политика спасла большую науку — почти случайно.

Бомба, которой не случилось

Когда в начале войны немецкое военное руководство заинтересовалось перспективой атомного оружия, выяснилось, что Гейзенберг — один из немногих физиков-ядерщиков, оставшихся в Германии. Остальные эмигрировали — во многом именно из-за деятельности Штарка и Ленарда. Гейзенберга срочно перевели из горно-стрелковой дивизии, куда он был призван, в управление вооружений.

Вместе с Отто Ганом он добился финансирования — два миллиона марок. Для сравнения: американский Манхэттенский проект располагал двумя миллиардами долларов. Разница в тысячу раз. В июне 1942 года Альберт Шпеер доложил о проекте Гитлеру. Фюрер, гуманитарий до мозга костей, не смог понять даже популярного изложения. Работы по созданию атомного оружия были свёрнуты. Когда год спустя Португалия прекратила поставки вольфрама, у Гейзенберга отобрали весь запас урана и отправили его на изготовление боеприпасов. Так появились снаряды с обеднённым ураном — немецкое изобретение 1943 года, которое принято считать американским изобретением 1990-х.

До конца войны Гейзенберг успел построить лишь макет ядерного реактора. Энрико Ферми в Чикаго сделал то же самое на четыре года раньше.

Американская разведка, впрочем, долго не могла поверить, что немецкая физика настолько отстала. В декабре 1944 года в Швейцарию, на лекцию Гейзенберга, был направлен агент Моррис Берг — бывший бейсболист, получивший образование в Принстоне и Сорбонне. Его задание было простым: выяснить состояние немецких разработок, при необходимости застрелить Гейзенберга и в случае провала покончить с собой. Послушав лекцию, Берг убрал пистолет в кобуру: было очевидно, что немцы безнадёжно отстали. Учёные Манхэттенского проекта не могли поверить, что идеология способна настолько затормозить науку. Как оказалось — смогла.

Что бы сказал Ильич?

Развлечёмся парадоксальным вопросом. Ленин громил Маха в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм» (1909) с такой яростью, что слово «критиковал» здесь не подходит — он его именно уничтожал. Махизм был для Ленина идеализмом, замаскированным под науку, попыткой протащить религию через чёрный ход философии. Ленин настаивал: материя существует объективно, независимо от наблюдателя, и никакой «экономии мышления» по Маху быть не может.

Казалось бы, отсюда следует вывод: раз Ленин против Маха-эмпириста, значит он — за теоретиков, за Эйнштейна, за квантовую механику?

Но не всё так просто

На самом деле Ленин попал бы в крайне неловкое положение в споре немецких физиков — и вот почему.

Квантовая механика с её принципом неопределённости Гейзенберга утверждает, что наблюдатель влияет на результат измерения, что у электрона нет одновременно точного положения и импульса, что реальность на субатомном уровне принципиально вероятностна. Это подрывало краеугольный камень диалектического материализма: объективное существование материи, независимое от наблюдателя.

Согласие с этим еретическим утверждением было для марксизма-ленинизма не лучше согласия с Махом. Именно поэтому советские философы долго терзались с квантовой механикой и теорией относительности, пытаясь то объявить их идеализмом, то всё же встроить в марксистскую картину мира. Проклятый дуализм!

Итог парадокса

Ленин был против Маха — но по причинам, которые не делали его автоматически союзником теоретической физики. Он хотел объективной, материалистической науки — но квантовая механика эту объективность в классическом смысле разрушала ничуть не хуже Маха.

Так что в споре Ленарда и Штарка с Гейзенбергом Ленин, скорее всего, оказался бы в растерянности — и, вероятно, попытался бы осудить обе стороны с позиций диалектического материализма. Что, собственно, советские философы и делали ещё долгие годы после его смерти. Известно, что в 1949 году готовилось большое совещание физиков (на манер, на котором планировался ритуальный разгром «идеализма» и «космополитизма».

Лысенко и лысенковщина

История Штарка и Ленарда не уникальна. Примерно в то же время, по другую сторону европейского континента, разворачивался схожий сюжет.

В СССР с середины 1930-х годов «крестьянский сын» Трофим Лысенко под флагом истинной, марксистской биологии устроил разгром генетики, объявив её буржуазной лженаукой. Характерная деталь: Лысенко атаковал генетиков ровно тем же аргументом, которым Мах когда-то травил Больцмана — «а вы эти гены видели?». Ярлык «вейсманист-морганист» в советских научных собраниях был не менее опасен, чем клеймо «белого еврея» в нацистской Германии: и работы лишали, и компетентные органы немедленно интересовались.

С 31 июля по 7 августа 1948 года в Москве состоялось расширенное заседание Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина, организованное Лысенко с личного одобрения Сталина. Это заседание ознаменовало полный разгром самых перспективных направлений биологии, от которого советская наука так и не оправилась в полной мере. А уж про советское сельское хозяйство и говорить нечего. Только обнять и плакать.

В 1949 году партийные идеологи намеревались провести столь же широкое совещание физиков, на котором планировался ритуальный разгром «идеализма» и «космополитизма» в этой науке. Но в 1949 году, после успешного испытания первой советской атомной бомбы, это совещание было отменено. Получается, что в СССР атомная бомба буквально остановила развёртывание советского варианта «арийской физики». Выводы просты и беспощадны. Штарк и Ленард хотели сделать немецкую физику великой. Вместо этого они лишили Германию атомной бомбы — и, возможно, тем самым спасли мир. Наука существует по собственным законам, и когда политика пытается эти законы переписать, платит за это не политика — платит страна, общество, иногда целая цивилизация.