---

В 1909 году человек, скрывавшийся под скромным псевдонимом В. Ильин, выплеснул на страницы книги «Материализм и эмпириокритицизм» столько жёлчи, сколько хватило бы на медицинскую лабораторию средних размеров. Будущий вождь мирового пролетариата В. И. Ленин ворвался в уютную норку философов с криками и оскорблениями, свойственными отнюдь не философам, а политикам. Каковым В. И. Ленин и был. Он искренне и с глубоким чувством обозвал австрийского физика Эрнста Маха (Ernst Mach, 1838–1916) «дипломированным лакеем поповщины», а французского математика Анри Пуанкаре (Henri Poincaré, 1854–1912) — «крупным физиком и мелким философом». Себя Ильич полагал философом покрупнее.

Сам Мах, уединённо живший в Вене, едва ли подозревал о существовании Ильина. Ругань того до профессора не дошла, но машина была запущена. Спустя сорок лет этот философский труд стал в СССР не просто учебником, а высшим мерилом того, какому электрону позволено вращаться вокруг ядра, а какому — следовало бы отправиться в лагерную шарашку за идеализм. Запрет идеологического отдела ЦК КПСС оказался похлеще запрета Паули.

Сюжет о том, как советская власть пыталась загнать науку в рамки «Материализма и эмпириокритицизма», обычно описывают как трагедию. Но если присмотреться к нему поближе — через призму протоколов, воспоминаний и частной переписки — предстаёт картина совершенно фантасмагорическая. Это история о том, как фундаментальная физика выжила в стране, где генетику заколотили в гроб, а кибернетику объявляли «реакционной лженаукой мракобесов». И главным орудием спасения науки от партийного мусора оказалась не столько атомная бомба (хотя и она, родимая, сыграла роль ангела-хранителя), но и банальная человеческая дружба и сотрудничество учёных-физиков.

«Абсурд, но с цитатой из Энгельса»

Чтобы понять весь масштаб нависшей над советскими физиками катастрофы, нужно вспомнить лето 1948 года. На сессии ВАСХНИЛ академик Трофим Лысенко под аплодисменты почтенного собрания, переходящие в овацию, окончательно растоптал «вейсманистов-морганистов». Классическая генетика была объявлена буржуазной ересью, а её сторонники вышвырнуты с кафедр, а то и из жизни.

Вдохновлённые успехом лысенковщины в области биологии идеологи из Отдела науки ЦК и хищные философы-марксисты потирали руки: на очереди стояли физики и физика.

Логика идеологических держиморд была проста, как кусок мыла. Если в квантовой механике электрон ведёт себя и как волна, и как частица, а в теории относительности время замедляется в зависимости от системы отсчёта — значит, тут кроется замаскированный идеализм! Как это так — время зависит от наблюдателя?! А как же объективная реальность, данная нам в ощущении?! В журнале «Вопросы философии» запестрели статьи, разъясняющие, что Альберт Эйнштейн (Albert Einstein, 1879–1955) — это всего лишь «философский подпевала империализма», а Нильс Бор (Niels Bohr, 1885–1962) — проповедник религии.

Готовилось грандиозное Всесоюзное совещание заведующих кафедрами физики. Сценарий расправы был расписан по нотам. Доклады заготовлены, списки «физических лысенковцев» утверждены, «идеалистам» предстояло каяться или уходить в небытие. И вот тут-то случился сбой, сломавший привычную советскую матрицу.

Папа Иоффе и его ребята

Почему биология проиграла, а физика выстояла? Ответ кроется в удивительном социальном феномене, который сложился в Ленинграде еще в 1920-х годах.

Пока биологи грызлись за государственное финансирование и милость наркомов, у физиков существовало нечто совершенно невероятное для тоталитарного государства — настоящая артель. Её центром был Государственный физико-технический институт (ГФТИ) и его бессменный руководитель Абрам Фёдорович Иоффе (1880–1960). «Папа Иоффе», как тёпло и без тени пафоса звали его ученики, обладал уникальным даром: он умел находить невероятно талантливых парней и стягивать их в единый монолит.

Из его знаменитого семинара вышли почти все, кто позже составил цвет советской науки: Пётр Капица (1894–1984), Николай Семёнов (1896–1986), Игорь Курчатов (1903–1960), Анатолий Александров (1903–1994), Юлий Харитон (1904–1996), Лев Ландау (1908–1968).

Они знали друг друга с юности. Они вместе голодали в петроградских лабораториях, горячо спорили и обращались друг к другу на «ты». Это было не просто научное сообщество, это была настоящая боевая фаланга, в которой в одном строю, сомкнувшись и защищая друг друга, стояли друзья.

Когда в 1938 году был арестован Лев Ландау (а обвинение по тем временам зашкаливало — «участник антисоветской группы»), Пётр Капица не стал писать покаянных писем о «потере бдительности». Он написал письмо лично Сталину и Молотову. Капица пошёл на смертельный риск, поставив на кон собственную голову, и заявил, что Ландау нужен ему для исследований жидкого гелия, а без него работа встанет. И — о чудо! — Ландау выпустили под личное поручительство Капицы. В какой ещё отрасли советской науки можно было бы отыскать подобный пример корпоративной поруки?

Пока академики-биологи писали друг на друга доносы в НКВД, физики вытаскивали коллег из расстрельных списков. Даже попав в «шарашки», которые были строго говоря тюрьмами «де люкс», арестанты учёные и инженеры тут же вспоминали имена арестованных друзей и коллег и требовали перевести их сюда, в знаменитый «Круг первый» ГУЛАГовского ада, для выполнения особо важных заданий. Таким образом была спасена жизнь Сергея Королёва, «доходившего» на Колыме. Такая дружба не ржавеет. 

Битва за физфак: Университет против Академии

К концу 1940-х годов главная линия фронта между учёными и идеологами прошла внутри самой физики. На Физическом факультете МГУ засела так называемая «университетская группировка» во главе с деканом А. С. Предводителевым и профессором А. А. Соколовым. Не имея особых научных талантов, они решили взять на вооружение идеологическую дубину.

Схема была до банальности проста: объявить академических физиков (Тамма, Фока, Ландау, Леонтовича) «космополитами» и «идеалистами», выжить их из университета, а освободившиеся кафедры и ставки забрать себе. С физфака с треском увольняли лучших преподавателей. Уровень образования падал, зато идеологическая чистота зашкаливала. Как говорится, дурное дело – не хитрое.

Но «академики» не стали безропотно ждать удара обухом по лбу. Когда оргкомитет злополучного Всесоюзного совещания 1949 года попытался заставить их подписать резолюцию с осуждением теории относительности, физики проявили железную солидарность. Игорь Тамм (1895–1971), Владимир Фок (1898–1974) и Яков Френкель (1894–1952) отказались идти на компромисс с идеологическим бредом.

Владимир Фок — человек глубочайшей культуры и филигранного математического ума — поступил гениально. Он не стал орать на философских невежд. Он написал серию статей, в которых доказал, что теория относительности не просто не противоречит диалектическому материализму, а является его высшим торжеством! Дескать, это буржуазные учёные неправильно понимают Эйнштейна, а мы, марксисты, сейчас объясним вам, как всё устроено на самом деле. Именно начиная со статей Фока, советская физика нашла философский оберег, фразу Ленина из «Материализма и эмпириокритицизма» о том, что электрон так же неисчерпаем, как атом. Это был виртуозный троллинг системы её же собственным оружием. А фраза-оберег надёжно защищала физиков от хищных философов.

«Расстрелять мы их всегда успеем»

И всё же, одной лишь философской эквилибристикой и цеховой дружбой отбиться от партийного аппарата было бы трудно, если бы не вмешалось её величество атомная бомба.

Гордым редутом, защищавшим физиков от идеологических извращений, стоял Лаврентий Павлович Берия, курировавший Атомный проект. Берия мог быть кем угодно, но дураком он не был. Ему нужна была бомба. Желательно быстрее, чем у американцев.

Когда оргкомитет совещания уже дописывал погромные речи, Игорь Курчатов и Юлий Харитон приехали на прием к Берии. Разговор, по легенде, был коротким. На вопрос, правда ли, что теория относительности и квантовая механика — это идеалистическая ахинея, Курчатов спокойно ответил: «Если мы откажемся от эти теорий, бомбы не будет. Выбирайте: или философская чистота, или ядерный щит».

Берия отправился к Сталину. Ответ вождя, ставший историческим анекдотом, подвёл черту под попыткой разгрома: «Оставьте их в покое. Расстрелять мы их всегда успеем».

За несколько дней до открытия Всесоюзное совещание физиков было отменено. Погром не состоялся. А в августе 1949 года над Семипалатинским полигоном поднялся гриб ядерного взрыва. Физики подарили стране суверенитет, а себе — уникальный статус «священных коров».

Студенческий бунт и Малышевский спецназ

Однако Физфак МГУ всё ещё оставался в руках реакционеров. Академики туда не допускались, а студентам продолжали втирать про «буржуазную сущность квантов». Но физики не были бы физиками, если бы бросили подрастающее поколение.

В октябре 1953 года — Сталин уже умер, а Берию только что арестовали — на Физфаке МГУ вспыхнул так называемый «студенческий бунт». На комсомольской конференции студенты и молодые аспиранты открыто отказались слушать идеологическую чушь и потребовали вернуть в университет настоящих учёных — Тамма, Ландау, Леонтовича.

В канонические сталинские времена этот бунт закончился бы в сибирских лагерях. Но за спиной студентов стояла всё та же сплочённая «атомная артель». Академики направили письмо в Президиум ЦК КПСС. Реакция властей оказалась молниеносной.

Время, оказывается уже изменилось. Для разбора ситуации была создана правительственная комиссия. И возглавил её не партийный идеолог-сусловец, а Вячеслав Александрович Малышев — министр среднего машиностроения (так называлось ведомство, создававшее ядерное оружие).

Малышеву нужны были в массовом количестве толковые инженеры и физики-теоретики, а не натасканные на ленинских цитатах начётчики. Результат работы комиссии был беспощаден: декан Соколов был уволен, «университетская клика» посрамлена, а на Физфак вернулась академическая наука. Цитадель идеологических мракобесов пала, побеждённая союзом академиков, студентов и прагматичного министра.

Физтех как территория свободы

Желание зафиксировать эту победу и навсегда увести подготовку кадров от партийной бюрократии привело к созданию совершенно уникального института — МФТИ (Физтеха).

Идея Петра Капицы, Николая Семёнова и Сергея Христиановича была дерзкой: убрать институт подальше от московского начальства и партийных комитетов. Выбор пал на рабочий посёлок Долгопрудный.

Во-первых, там остались пустующие здания заброшенного треста «Дирижаблестрой».

Во-вторых, загородный кампус идеально подходил для соблюдения режима секретности.

А в-третьих — и это главное — в Долгопрудном сложилась атмосфера абсолютной академической свободы.

Студентов Физтеха с первых курсов учили не по замшелым советским учебникам, а бросали в реальные лаборатории закрытых НИИ — к Курчатову, Капице, Королёву, Ландау. Там, у атомных реакторов и аэродинамических труб, партийная болтология бессильно умолкала. Сложилась знаменитая «система Физтеха», где главным критерием человека был его ум, а не знание материалов очередного пленума.

Философский укус напоследок

Глядя на эту эпическую битву с дистанции десятилетий, невольно задаёшься вопросом: почему же в математике, кибернетике или биологии ничего подобного не вышло? Учёные не смогли противостоять лысенковщине.

Ответ печален. В математике не было своей «школы Иоффе». Московская математическая школа во главе с Иваном Виноградовым и Андреем Колмогоровым была расколота давними обидами, кадровым антисемитизмом и воспоминаниями о «деле Лузина» 1936 года, когда ученики с готовностью жрали своего учителя. Дай партия команду «разгромить буржуазную теорию вероятностей» — и математики с удовольствием сгинули бы в междоусобной борьбе.

В биологии не было единого монолита, зато был Лысенко, почуявший, что на идеологическом доносе можно сделать карьеру быстрее, чем на опытах с пшеницей.

Физикам же повезло. Им повезло с «Папой Иоффе», который научил их быть единым организмом. Им повезло с Капицей, который не боялся самого Сталина. Им повезло с Ландау и Таммом, для которых научная правда была выше «правды» партийной.

И, конечно, им повезло с атомным ядром, которое оказалось категорически нечувствительным к марксистско-ленинской философии. Электрон продолжал вращаться ровно так, как предсказывали Эйнштейн и Бор, совершенно игнорируя тот факт, что Владимир Ильич Ленин обозвал их в 1909 году «запутавшимися идеалистами».

Идеология отступила перед строгими формулами. Правда, для этого формулам пришлось принять форму термоядерного заряда — но тут уж, как говорится, каков привет, таков и ответ.