---

Есть в Москве здание, которое знают все, — Дом Пашкова на Воздвиженке, напротив Кремля, с колоннами и бельведером. Бельведер описан в романе Булгаковым как место, где Воланд и его команда прощались с Москвой. До революции в этом здании размещались Румянцевские музей и библиотека. В советское время библиотека получила имя Ленина, стала «Ленинкой», а нынче это — Российская государственная библиотека. И есть при этом здании пристройка, которую почти не замечают, — двусветный Ивановский зал, построенный в 1914 году архитектором Николаем Шевяковым. Построенный специально под одну картину. Потому что эта картина не помещалась ни в какое существующее здание.

Картина называется «Явление Христа народу». Размер — 540 на 750 сантиметров. Художник писал её двадцать лет. И умер через полтора месяца после того, как привёз на родину.

Мальчик с серебряной медалью

Александр Андреевич Иванов (1806–1858) родился в Петербурге в семье профессора живописи Андрея Иванова. Отец был не просто художником, а преподавателем Императорской академии художеств, так что судьба сына была очевидна с рождения. В одиннадцать лет Александр поступил в академию — сначала в воспитательное училище, потом в саму академию. Учился двенадцать лет. В 1827 году получил большую золотую медаль за картину «Иосиф, толкующий сны заключённым с ним в темнице виночерпию и хлебодару». Длинное название, уже само по себе сообщает нечто о духе академической живописи тех лет.

Стандартным завершением академической карьеры тогда была заграничная командировка — «пенсионерство» за счёт Общества поощрения художников. Лучших выпускников отправляли в Европу, чтобы они совершенствовались у источников: смотрели Рафаэля вживую, копировали Микеланджело, дышали воздухом Рима. Иванова отправили в 1830 году. Он вернулся через двадцать восемь лет.

Вечный город и вечная картина

По дороге в Рим Иванов сделал остановку в Дрезденской галерее — и сократил предписанное инструкцией годичное знакомство с европейскими музеями до трёх месяцев: рвался скорее к делу. Рим он нашёл мастерскую, принялся за этюды, копировал плафон Сикстинской капеллы. Масштаб Микеланджело, судя по всему, произвёл на него сокрушительное впечатление: после Сикстины мысль о чём-то равновеликом уже не отпускала.

В 1833 году он написал «Явление Христа Марии Магдалине после воскресения» — небольшую картину, которая немедленно сделала его знаменитым. Академия присвоила ему звание академика, и именно этот успех, по словам биографов, придал Иванову решимость: он принялся за «Явление Христа народу». Год начала работы — 1836. Год завершения — 1857. Двадцать лет.

Почему именно так долго? Вопрос законный, и ответ на него не технический, а философский.

Иванов задумал не просто большую религиозную картину в академическом духе — таких было написано предостаточно. Он хотел написать момент, когда история человечества изменилась: первую встречу людей с Мессией. Иоанн Креститель указывает на Христа, идущего вдали, — и толпа на берегу Иордана реагирует на это каждый по-своему, в меру своей готовности принять или не принять. Раб, снимающий оковы. Фарисей, отворачивающийся. Юноша, готовый броситься вперёд. Старик, застывший в оцепенении. Масса лиц, масса характеров. Это не икона — это история. Не символ — а психология.

Именно здесь Иванов открыл то, что потом назовут реалистическим изображением Христа. До него Христос в западной и русской живописи был прежде всего богословским образом: нимб, условная поза, горний свет. Иванов написал человека — далёкого, идущего, неотчётливого, почти растворяющегося в пейзаже. Его Христос не центр картины в композиционном смысле — он цель, к которой всё тянется. Это был революционный ход.

Неслучайно именно «Явление Христа народу» стало отправной точкой для Ивана Крамского (1837–1887), когда тот в 1872 году писал своего «Христа в пустыне». Критик Владимир Стасов прямо отметил, что крамской «Христос» несёт на себе следы «глубокого изучения Иванова и горячих симпатий к его новому направлению». Оба художника шли одним путём: Христос не как торжествующее божество, а как человек в момент внутреннего предельного усилия. У Иванова — в момент явления миру. У Крамского — в момент искушения в пустыне, когда этот выбор ещё только предстоит сделать.

 

Рим, сомнения и немецкий богослов

Пока Иванов писал, он думал. И чем дольше писал, тем сложнее думал — что, собственно, и объясняет двадцать лет.

В 1840-е годы он прочитал «Жизнь Иисуса» Давида Штрауса (David Friedrich Strauß, 1808–1874) — книгу, произведшую тогда переворот в европейском богословии: Штраус разбирал евангельские тексты как исторические источники и приходил к выводам, которые Церковь находила еретическими, а просвещённые умы — освобождающими. Иванов был так потрясён, что специально съездил в Германию и лично явился к Штраусу за разъяснениями. Художник, пишущий Христа двадцать лет, едет к богослову, который Христа разобрал на исторические составляющие, — и просит объяснить, что же это всё-таки значило.

Параллельно он начал огромную серию «Библейских эскизов» — более пятисот задуманных и около двухсот исполненных акварелей на темы Ветхого и Нового Заветов. Критики Стасов и Бенуа впоследствии считали, что по художественному достоинству эти эскизы не уступают самому «Явлению» — а возможно, и превосходят. Иванов хотел создать «Храм человечества» — грандиозный цикл, охватывающий всю священную историю. Для этого храма он написал 200 листов.

Всё это происходило в Риме, в мастерской на виа Систина, в нескольких минутах ходьбы от тех самых фресок, которые дали первый толчок. В Вечном городе тогда было немало русских: Гоголь, Жуковский, Тургенев, Герцен наезжали и живали подолгу. Иванов был вхож в этот круг, но держался наособицу.

 

Гоголь, Герцен и одиночество как метод

С Николаем Гоголем Иванов познакомился в 1837 году — в тот момент, когда Гоголь только что получил известие о гибели Пушкина и был замкнут и подавлен. Настоящая дружба завязалась годом позже. Общего у них было много: оба были без ума от Рафаэля, оба религиозны, оба работали над главными произведениями своей жизни — Гоголь над «Мёртвыми душами», Иванов над «Явлением». Гоголь оказывал художнику практическую помощь: добивался продления пенсионерства, искал меценатов, отстаивал право Иванова оставаться в Риме столько, сколько нужно. Иванов написал два портрета Гоголя — один тот подарил Жуковскому, другой — историку Погодину.

Александр Герцен (1812–1870) познакомился с Ивановым во время своего пребывания в Риме в 1847–1848 годах. Их сближение было быстрым — интеллектуальная близость очевидна: оба искали смысл в истории, оба переживали кризис веры без потери интереса к её предмету. Уезжая, Иванов послал Герцену фотографию «Явления» — но она, по словам Герцена, «залежалась в Париже» и пришла к нему вместе с известием о смерти художника.

Это «залежалась в Париже» — маленькая деталь, много говорящая о природе ивановского одиночества. Он не был затворником в смысле нелюдимости — он общался, дружил, переписывался. Но он жил в другом ритме, в другом масштабе времени. Пока нормальный художник писал картину за год-два и двигался дальше, Иванов оставался на одном месте двадцать лет. Это требовало особой психологической конструкции — или особого душевного устройства, не позволявшего просто закончить и уйти.

 

Дагерротип и призрак

Здесь уместна маленькая техническая ремарка с большим символическим смыслом.

К моменту смерти Иванова в 1858 году фотография уже существовала почти двадцать лет: Луи Дагер (Louis Daguerre, 1787–1851) объявил о своём изобретении в 1839 году, и к середине века фотоателье были уже во всех европейских столицах. Иванов жил в Риме, где в 1850-е годы фотографические студии открывались одна за другой. Тем не менее прижизненного фотопортрета Иванова, судя по всему, не существует — известен лишь дагерротип, сделанный, по всей видимости, незадолго до смерти, по которому значительно позже был написан живописный портрет.

Известен один дагерротип Иванова — сделан в 1846 году, когда художнику было сорок лет и впереди ещё двенадцать лет римского затворничества. По этому дагерротипу живописец Сергей Постников (1821–1885) написал портрет — около 1873 года, то есть через пятнадцать лет после смерти Иванова. Единственный живописный портрет художника — посмертный, по фотографии, которой к тому моменту было двадцать семь лет.

Это странно. Человек, посвятивший жизнь точности изображения — сотни этюдов, годы работы с натурой, поездки специально ради конкретного пейзажа, — оставил одну-единственную прижизненную фотографию, сделанную в середине работы над картиной. Всё выглядит так, будто Иванов существовал в Риме как бы в стороне от времени: вокруг него шла история, прогресс, революции 1848 года разворачивались прямо за окном его мастерской, — а он писал всё ту же картину, думал всё те же мысли, ездил к Штраусу за ответами на вопросы, которые становились только сложнее.

 

Возвращение и конец

В 1858 году Иванов наконец решился. Картину — пятьсот сорок на семьсот пятьдесят сантиметров холста — нужно было везти из Рима в Петербург. Огромный вал с холстом не влезал ни в железнодорожный вагон, ни в трюм корабля. Иванов оплатил открытую платформу и специальные крепления на палубе. Картина прибыла в Петербург морем.

Выставка в Академии художеств произвела «сильное впечатление на общественность». Для молодых художников картина стала откровением. Но официальные круги проявили холодность. Поползли слухи, что царь хочет купить картину не за ожидаемые тридцать тысяч, а за восемь или десять. Художник, двадцать лет потративший на эту работу и столько же на хлопоты о финансировании, был сломлен этим равнодушием и унижением.

3 июля 1858 года — через полтора месяца после возвращения на родину — Александр Иванов скончался от холеры. Через несколько часов после его смерти пришло известие, что император Александр II всё-таки купил картину — за пятнадцать тысяч рублей. Орден Святого Владимира художнику тоже пожаловали — посмертно. В 1936 году тело Иванова перенесли с Новодевичьего кладбища на Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры, в компанию к Достоевскому, Чайковскому и Глинке. Запоздалая честь, но всё же.

 

Зал под одну картину

Картину Александра II подарил Румянцевскому музею, располагавшемуся в Доме Пашкова. Музей был открыт ещё в 1862 году — первый общедоступный публичный музей Москвы, с коллекциями живописи, рукописей, монет и редких книг. «Явление Христа народу» разместили в одном из залов. Но полотно размером с небольшой дом помещалось там с трудом.

В 1913–1914 годах архитектор Николай Шевяков построил рядом с Пашковым домом отдельное здание специально под эту картину — двусветный Ивановский зал. Особую роль в нём играл стеклянный потолок — зенитный фонарь, дававший ровный северный свет сверху: именно такое освещение считалось идеальным для живописи маслом. Зал был спланирован так, чтобы зритель мог отойти на достаточное расстояние и охватить взглядом всю композицию целиком — задача нетривиальная при холсте почти в восемь метров шириной. Вход в зал был устроен в конце анфилады второго этажа: зритель подходил к картине постепенно, по мере движения она открывалась.

Картина провисела в Ивановском зале до 1932 года. Потом её передали в Государственную Третьяковскую галерею, где она находится по сей день — в специальном зале, построенном уже под неё. Здание самого Ивановского зала частично пострадало при строительстве нового корпуса библиотеки, но уцелело. В 2016 году, после масштабной реставрации, зал открылся заново — теперь как выставочное пространство Российской государственной библиотеки, оснащённое климат-контролем и профессиональным музейным светом. Сегодня здесь проходят временные выставки, объединяющие книжные раритеты, графику и предметы искусства. Картины Иванова в нём больше нет.

 

Зал без картины

Это, пожалуй, самая ивановская деталь во всей этой истории. Зал, построенный под одно произведение, — пустой. Произведение ушло. Зал остался. И называется по-прежнему Ивановским.

Александр Иванов писал картину двадцать лет, потому что не мог остановиться, пока не будет точно — исторически, психологически, философски. Ездил к богослову в Германию, чтобы понять, что же именно он изображает. Написал двести акварельных эскизов на тему того, что было до и после. Умер через полтора месяца после того, как наконец привёз результат домой.

Ивановский зал сегодня — это комната, хранящая память о человеке, для которого точность была делом совести, а не ремесла. Картина в Третьяковке. Зал — на Воздвиженке. И имя — на обоих.