---

Что такое «азировка» — или надо ли учить «украинскую мову»?

Я родился в Украине. И хотя детство я провёл в одном из самых русскоязычных районов этой страны, украинский язык звучал в школе, по радио, да и вокруг многие говорили «сілянською мовою». Так что украинский язык в сознание вошёл, но существовал там «незалежно». Не слишком понятно было, зачем он нужен, если все научные и художественные книжки можно было найти на русском языке.

 

Это ощущение — знакомое миллионам людей, выросших в советских городах Украины, — называется не «билингвизм» и не «культурное многообразие». Это называется «последствия». Последствия семидесяти лет политики, у которой было официальное название «сближение народов» и неофициальное, но куда более точное — русификация. И самым ярким её эпонимом стал человек, который говорил по-украински примерно так, как говорит тот, кто выучил язык по словарю за три выходных, причём словарь был на другом языке. В Украине начала 2010-х это называлось просто: «азировка» (не путать с «газировкой»).

Сначала — немного о том, как убивают язык

Прежде чем говорить о Николае Яновиче Азарове (про Миколу Яновича Азарова, если уж по-украински), надо поговорить о том, как семьдесят лет советской власти последовательно делали из украинского языка нечто второсортное. Потому что азировка — это не анекдот про одного человека. Это симптом.

Начнём с короткого светлого пятна. В 1923 году на XII съезде РКП(б) в Москве провозгласили политику «коренизации» — органы государственной власти национальных республик должны были перейти на родной язык и развивать национальную культуру. В Украинской ССР это приняло форму «украинизации» — и, надо сказать, масштаб был нешуточный. Открывались украиноязычные школы, украинский вводился в делопроизводство, расцветала литература — то самое поколение «расстрелянного возрождения», Хвильовий, Зеров, Кость Буревій. Само собой, в 1922 году этнические украинцы составляли лишь 23% состава КП(б)У, а украинским языком свободно владели только 11% членов партии — что красноречиво говорит о том, кто именно управлял «украинской» республикой.

Но вот беда: украинизация, начатая как инструмент легитимности советской власти, начала жить своей жизнью. Украинское культурное самосознание укреплялось, национальная идентичность крепла — и это, мягко скажем, не входило в московские планы. Уже 26 апреля 1926 года Сталин отправил письмо Кагановичу, критикуя политику украинизации. Кремль опасался, что активное возрождение украинского языка укрепляет национальное сознание и провоцирует стремление к независимости.

Дальше — по нарастающей. В 1938 году постановлением ЦК КП(б) было введено обязательное изучение русского языка в Украине. В 1958-м вышло постановление о полном переходе обучения на русский язык. А в 1961-м на XXII съезде КПСС была обозначена программа по слиянию всего населения СССР в единый советский народ. Называлось это «сближением народов» и «расцветом». На деле — была обычная русификация.

Механизм был простой и эффективный. Украинский язык постепенно вытеснялся из городов в сёла, из технических специальностей — в гуманитарные, из престижного — в маргинальное. Сложилась устойчивая мифология: украинский — это «мова» крестьян и слепых кобзарей да лирников, для серьёзных дел — геологии, физики, экономики, государственного управления — нужен русский, «великий» язык с богатой технической терминологией. Украинскому, мол, просто не хватает слов.

Это, разумеется, чушь — но чушь удобная и хорошо встроенная в социальную иерархию. Русскоязычный горожанин, инженер, учёный, чиновник мог с чистой совестью не учить язык страны, в которой жил, — ведь это язык «деревенский», а не «язык науки». Брежнев, по воспоминаниям украинского партийного руководителя Петра Шелеста, как-то высказался в том духе, что украинский язык — испорченный русский. И это при том, что он родился, вырос и прожил большую часть жизни в Украине.

По этой причине к 1991 году Украина получила в наследство удивительную конструкцию: государство, где значительная часть элиты — городские, образованные, профессионально состоявшиеся люди — не говорила на государственном языке этого государства. И считала это совершенно нормальным.

Суржик: язык, которому не дали стать диалектом

Советская языковая политика ударила не только по литературному украинскому. Она ударила и по тому, что выросло снизу — стихийно, органично, вопреки всякой идеологии.

На юго-востоке Украины — в Донецке, Луганске, Харькове, в шахтёрских городках и промышленных посёлках — люди говорили на суржике. Это была живая смесь: украинская интонация, украинское словоупотребление, русская лексика, и всё это перемешано так, что ни лингвист не мог провести чёткую границу, ни сам говорящий не замечал, где кончается одно и начинается другое. Называть это «испорченным русским» было неверно — интонация, ритм, сами конструкции фраз были украинскими. Называть «испорченным украинским» — тоже не совсем точно: это был живой идиом со своей логикой, со своими носителями, со своей культурной средой.

Суржик — не изобретение советской эпохи. Языковые контакты на этих территориях шли столетиями. Но именно советская система придала суржику особый статус: а проще говоря, отсутствие статусности. Ни с одной стороны он не был легитимен. Для официальной советской культуры он был «некультурной речью», отклонением от нормы. Для украинских культурных активистов — свидетельством русификации, порчей языка. Для русскоязычной городской элиты — признаком деревенщины и малообразованности. Суржик оказался стигматизирован со всех сторон одновременно.

А ведь можно было пойти другим путём. Языки не делятся на «чистые» и «испорченные» — они делятся на живые и мёртвые. Норвежский буквально создавался как синтез диалектов. Люксембургский — смесь немецкого с французскими заимствованиями — сегодня государственный язык. Идиш, тот самый, который сионисты отвергли как «галутный», был сложнейшим языковым сплавом старонемецкого, иврита, славянских языков — и стал основой огромной литературной традиции. Суржик мог стать одним из диалектов украинского языка — южно-восточным, промышленным, со своим словарём и своей поэтикой. Вместо этого его загнали в культурное подполье.

Последствия этого решения — или, точнее, этого не-решения — оказались политическими. Люди, говорившие на суржике, не чувствовали себя ни полноценными носителями украинской культуры (их язык был «неправильным»), ни русскими (они всё же не были русскими). Они оказались в языковом и культурном промежутке — без идентичности, которая могла бы их удержать. Донецк и Луганск — это в том числе история о людях, которым не дали слова на их собственном языке. Сначала советская система отняла у них украинский, превратив его в нечто стыдное. Потом стигматизировала то, что выросло вместо него.

Азировка, если задуматься, — это тоже суржик. Только производства не Донецкого угольного бассейна, а Калужской области. Разница в том, что суржик был живым языком миллионов людей. А азировка — неловкой попыткой одного чиновника сделать вид, что он говорит на языке страны, которой управлял.

Кровосис из Калуги

Николай Янович Азаров — точнее, Микола Янович Пахло — родился 17 декабря 1947 года в Калуге, Российская РСФСР. При рождении он носил материнскую украинскую фамилию — Пахло; фамилия Азаров - от отчима. Школу окончил с серебряной медалью, в 1971 году окончил Московский государственный университет по специальности геолог-геофизик. После диплома был распределён в Тулу, работал в геологических и исследовательских институтах.

Собственно, вот и вся связь с Украиной в первой половине жизни — полное отсутствие связи. Родился в Калуге, учился в Москве, работал в Туле. Украина появляется позже, уже в советские годы, когда карьерные ветры принесли его в Донецк. Там он поднялся в геологической отрасли, получил степень доктора геолого-минералогических наук (1986) и звание профессора (1991). Стал, как тогда говорили, серьёзным специалистом.

После распада СССР Азаров не растерялся. В 1994 году он становится народным депутатом по мажоритарному округу в Донецкой области. Дальше — ему доверили с нуля создать Государственную налоговую администрацию Украины. В 2002-м — первый вице-премьер и министр финансов в правительстве Януковича. И наконец, с 2010 по 2014 год — премьер-министр Украины.

Итого: уроженец Калуги, выпускник МГУ, человек, чья биография до сорока лет не имела к Украине никакого отношения, — возглавил украинское правительство. Это само по себе ни хорошо и ни плохо — история знает немало примеров, когда великолепные государственные деятели управляли странами, в которых не родились. Беда в другом: Азаров никогда по-настоящему не попытался стать украинцем. Или хотя бы говорить по-украински.

Украинский язык Азаров выучил в 2000-е годы после неоднократных обещаний, данных президенту Кучме. Слово «выучил» здесь требует кавычек. В интервью британской службе Би-Би-Си в 2010 году, уже будучи премьером, он объяснил свой подход к государственному языку с подкупающей откровенностью: «Если мне нужно чётко донести до собеседника свою мысль, я это делаю на русском языке, который для меня является родным». Для человека, возглавляющего правительство страны с государственным украинским языком — это, скажем мягко, необычная позиция.

Лингвистические жемчуга

Тут начинается самое интересное с точки зрения эпонимики, возникает азировка.

Азаров не молчал. Он говорил. Много, публично, на заседаниях правительства, на пресс-конференциях, на телевидении. И говорил — по-украински, потому что этого требовал протокол и, видимо, остатки совести. Вот только украинский у него выходил особенный.

Метод был элегантен в своей простоте: берём русское слово, заменяем «а» и «о» на «и» — готово, украинское слово. Почти. Первым вошло в историю слово «Кровосісі» (по-русски кровопийцы, а по-украински — «кровопийці»). «В країні сформувався цілий прошарок кровосісів бюджетних коштів, і тепер ми всіх цих упирів ліквідуємо». Так говорил Азаров на заседании Кабинета Министров. Потом над этим смеялась вся страна. «Упирі» вышли вполне украинским словом, зато «кровосісі» получилось по-настоящему смешно. Это было нечто новое, рождённое на стыке двух языков и здравого смысла. «Потняки» (платники, то есть плательщики), «папєрєднікі» (попередники — предшественники), «не треба скігліті» (не нужно скулить — «скиглити») — слова из речей Азарова начали составлять отдельный словарь.

«Азировка» фактически была языком официальных выступлений не только Николая Азарова, но и большинства его так называемой молодой команды. Это важная деталь: феномен был не индивидуальным чудачеством одного человека, а системным явлением. Целый слой украинской политической элиты говорил именно так — потому что иначе просто не умел, не считал нужным, или и то, и другое.

Параллельно Азаров периодически высказывался о самом украинском языке с обезураживающей простотой. Премьер был уверен, что Тарас Шевченко писал на «малороссийском языке» — и советовал украинскому телеканалу вещать «на прекрасной российской мове». Здесь уже не лингвистическая некомпетентность, а вполне осознанная позиция: украинский язык — это диалект, недоразумение, нечто временное.

Почему это не смешно

Азировку высмеивали. Появлялись мемы, собирали лучшие высказывания Мыколы Азирова. Это было остроумно и в каком-то смысле справедливо — человек, не удосужившийся выучить язык страны, которой руководил четыре года, заслуживал насмешки.

Но за смехом стояло кое-что серьёзнее.

Азаров — это не исключение. Это продукт системы. Системы, которая семьдесят лет последовательно убеждала жителей Украины, что украинский язык — второй сорт. Что для карьеры, науки, промышленности, государственного управления нужен русский. Что русскоязычному человеку учить украинский необязательно — ведь все и так всё понимают. Азаров просто воспринял эту логику буквально и довёл до крайности.

Почему это можно назвать русификацией, а не просто «так исторически сложилось»? Потому что языковая политика не нейтральна. Когда государство на протяжении десятилетий создаёт условия, при которых один язык ассоциируется с образованием, карьерой и городским престижем, а другой — с деревней и устаревшим бытом, это не «естественное развитие». Это политика. Когда элита целой страны не считает нужным учить государственный язык этой страны, потому что выросла в убеждении, что он «недостаточен» для серьёзных дел — это не случайность. Это результат.

Азировка — это эпоним, рождённый на пересечении биографии одного человека и истории целого народа. Смешной — и горький одновременно.

Азаров — не один. Постсоветский синдром

Украина, надо сказать, в этой истории не одинока. Советский Союз оставил во всех республиках одно и то же наследство: элиту, которая думает, работает и управляет на русском языке, — при государственных языках, у которых есть конституционный статус, но нет реального престижа. Разные страны справлялись с этим наследством по-разному. Некоторые — не справлялись вовсе.

Возьмём Беларусь. Там ситуация пошла по самому радикальному сценарию. После прихода к власти Александра Лукашенко в 1995 году был проведён референдум, по итогам которого русский язык стал вторым государственным — и de facto первым. Сам Лукашенко любит повторять: «Все мы русские люди, в широком смысле слова». И это, по всем наблюдениям, его искренняя позиция — не риторика, а мировоззрение. Белорусский язык он предпочитает ставить «следом за русским»: «Русский язык мы и так знаем лучше, чем белорусский. Так сложилось». Так сложилось — великолепная формулировка для процесса, который длился сто лет и был вполне целенаправленным. Сегодня, по данным переписей, русскоязычными являются уже все области Беларуси, включая столицу. Белорусский язык стал языком оппозиции, протеста, идентичности — именно потому, что власть от него демонстративно отреклась.

Казахстан — история более сложная. Нурсултан Назарбаев (Нұрсұлтан Назарбаев, 1940–2022) тридцать лет балансировал между русскоязычной элитой и казахским национальным самосознанием. В 2018 году он торжественно объявил: правительство и парламент отныне работают на казахском языке. Отлично. Вот только на том же заседании выяснилось, что значительная часть министров казахским владеет с трудом. Параллельно Назарбаев требовал увольнять чиновников, которые отвечали на казахском тем гражданам, кто задавал вопрос по-русски. Итого: казахский — государственный, но отвечать на нём русскоязычному гражданину нельзя. Логика, достойная наследника советской системы.

Кыргызстан честнее признаёт проблему: «до тех пор, пока сами кыргызы, и в первую очередь элита страны, руководители государства, депутаты и чиновники не заговорят на родном языке» — так местные эксперты описывают ситуацию, в которой киргизский формально является государственным, а русский — официальным, и именно на нём ведётся значительная часть делопроизводства. Тридцать лет независимости — и элита по-прежнему думает по-русски.

Во всех этих случаях — один и тот же механизм. Советская система воспитала чиновника, для которого «серьёзный» язык — русский, а родной — для деревни, для праздника, для бабушки. Не для управления государством. Этот чиновник искренне не понимает, чего от него хотят, когда просят говорить на государственном языке. Он ведь и так работает. Он профессионал. При чём тут язык?

Азаров — крайний случай, потому что он не просто плохо говорил по-украински, но ещё и публично объяснял, почему считает это нормальным. В этом смысле он честнее многих своих постсоветских коллег, которые делали ровно то же самое, но молча.

Зеркальный случай: «Еврей, говори на иврите!»

Все описанные выше случаи объединяет одна логика: государство или система пассивно позволяли господствующему языку вытеснять «неудобный» местный. Но в истории 20-го века есть и зеркальный пример — когда государство, наоборот, с яростной энергией тащило людей в сторону языкового возрождения. И этот пример — Израиль.

Ситуация была, строго говоря, фантастическая. Иврит к концу 19-го века был мёртвым языком в том смысле, в каком мёртва латынь. На нём читали Тору, писали учёные трактаты, но по выражению отца сионизма Теодора Герцля на иврите было невозможно даже попросить продать билет на пароход для поездки в Палестину. Языком еврейских масс был идиш — живой, богатый, с огромной литературной традицией. Или арабский, или польский, или русский — в зависимости от того, откуда еврей приехал на историческую родину. Иврит же как разговорный язык не существовал нигде.

И тем не менее именно иврит сионистское движение выбрало языком будущего государства. Логика была понятна: евреи приезжали в Палестину из десятков стран, говоря на десятках языков, — нужен был один общий. Идиш отвергли сознательно: он слишком ассоциировался с галутом, с местечком, с диаспорным существованием, от которого хотели уйти. Нужен был язык, связывающий с землёй, с историей, с библейским прошлым.

Первым, кто сменил свою «галутную» фамилию на ивритскую, ещё в 1881 году стал «отец современного иврита» Элиэзер Бен-Иегуда — до этого он носил фамилию Перельман. К двадцатым годам XX века это стало массовым движением среди сионистов, переселившихся в Палестину: Давид Грин стал Давидом Бен-Гурионом, Леви Школьник — Леви Эшколем, Моше Черток — Моше Шаретом, Голда Меерсон — Голдой Меир, Шимон Перский — Шимоном Пересом. Галутная фамилия — то есть фамилия диаспоры, изгнания — воспринималась как символ прошлого, которое надо было оставить позади. Иврит виделся символом нового человека, нового государства, нового начала.

После создания в 1948 году государства Израиль ивритизация имён приобрела почти официальный характер. Была опубликована брошюра «Выбери себе имя на иврите!», которая рекомендовала — не вполне мягко — жителям страны расставаться с иностранными именами и фамилиями. Послам и дипломатам прямо предписывалось иметь ивритские фамилии. Один израильский дипломат, по легенде, ответил на это Бен-Гуриону: «Я сменю фамилию, если вы найдёте мне хоть одного нееврея по фамилии Лифшиц». Бен-Гурион, говорят, возразить не смог.

Лозунг «Еврей, говори на иврите!» был не метафорой — это была реальная кампания, которая велась в Палестине ещё с 1920-х годов. Сионистски настроенные евреи диаспоры пропагандировали иврит, еврейские школы переходили на него, и уже в 1922 году правительство Британского мандата признало иврит официальным языком подмандатной Палестины — наряду с английским и арабским. На возрождённом языке начали преподавать в Технионе в Хайфе, и - удивительно! - ивритская терминология покрывала все области науки и техники. Это - камень в огород тех, кто говорит о неспособности того или иного языка выжить в рамках научного и технического прогресса.

Параллель с украинской ситуацией — зеркальная и потому особенно поучительная. В Израиле государство требовало: откажись от «диаспорного» языка, возьми язык возрождения. В советской, а затем постсоветской Украине — ровно наоборот: государство годами внушало, что «серьёзный» язык — не твой собственный, а тот, который принесли извне. Первый случай — это языковое строительство с нуля невероятным усилием воли целого поколения. Второй — это медленное, десятилетиями длившееся разрушение того, что существовало.

В обоих случаях за языком стояло что-то большее: вопрос о том, кто такой этот человек говорящий, откуда он и куда идёт.

Азаров, стоя перед микрофоном с «кровосiсями» на устах, отвечал на этот вопрос со всей возможной ясностью. Только ответ был не тот, которого ждала страна.

Послесловие: эксперт бежит в Москву

В январе 2014 года, на фоне Евромайдана, Азаров подал в отставку и вслед за Виктором Януковичем покинул Украину, обосновавшись в России. Там он стал одним из спикеров кремлёвской пропаганды. В 2018 году российский канал «Россия 1» выбрал беглого экс-премьера в качестве эксперта по украинскому языку и правописанию. Это, наверное, самая точная ирония в истории украинской лингвистики: человек, создавший «азировку», стал экспертом по украинскому языку на российском пропагандистском телевидении. Журналисты установили, что в том же году он получил за это более миллиона рублей от канала «Россия». В общем-то немного. Но и немало. Заочно украинский суд осудил его на 15 лет с конфискацией имущества за государственную измену и поддержку вооружённой агрессии.

В «азировке» теперь нет ничего смешного. Человек, который никогда не хотел говорить по-украински и никогда не считал украинский язык настоящим, стал работать против страны, которой руководил. Логика, в общем, последовательная.

Украинский язык при этом живёт. После 2022 года количество украиноязычных пользователей в интернете, украиноязычных книг, украиноязычного контента резко выросло. Люди, которые всю жизнь говорили на русском, переходят на украинский — не потому что их заставляют, а потому что это стало вопросом идентичности. Потому что, как выяснилось, язык — это не просто набор звуков для передачи технической информации. Это то, чем держится человек, когда всё остальное трещит.

«Азировка» осталась в истории как мем. Украинский язык — остался украинским.

Це і є відповідь.