Три судьбы на фоне эпохи
Есть истины, которые история доказывает снова и снова: личность учёного неотделима от эпохи, в которой он живёт. Три блестящих исследователя начала XX века — Хаим Вейцман, Фриц Габер и Филипп Ленард — оставили глубокий след в науке. Но их судьбы определялись не только лабораторными открытиями, но и тем, какому народу и какой идее они решили себя посвятить.
Хаим Вейцман (1874–1952): химик на службе своего народа
Хаим Вейцман родился в местечке Мотыль в Белоруссии, в еврейской семье. В юности он помогал отцу, работавшему на лесосплаве, и перегонял плоты по рекам из Польши в Германию — эта работа давала ему заветный загранпаспорт, ставший первым шагом к большому миру. Воспользовавшись им, молодой Хаим остался в Германии, где получил химическое образование в университетах Дармштадта, Берлина и Фрейбурга, а затем устроился приват-доцентом в Женеве.
Именно там сформировалась другая, не менее важная сторона его личности: Вейцман стал убеждённым сионистом. Когда истёк срок женевского контракта, перед ним встал выбор между предложениями из Манчестера и Берлина. Немецким языком он владел в совершенстве, а английского почти не знал — казалось бы, всё говорило в пользу Германии. Однако жена Вера была непреклонна: путь к еврейской родине лежит через Англию, а не через Берлин. Супруги отправились в Манчестер — и это решение изменило историю.
В Манчестере Вейцман в 1912 году открыл бактерию Clostridium acetobutylicum, способную превращать зерно в ацетон. Поначалу открытие казалось академическим курьёзом. Но когда в 1914 году грянула Первая мировая война, о нём вспомнили. Ацетон — ключевое сырьё для производства бездымного пороха, без которого артиллерия бессмысленна: дым от обычного чёрного пороха в считаные минуты застилал поля сражений непроглядной пеленой. До войны Британия закупала ацетон в Германии, а с её началом оказалась перед острой проблемой.
Уинстон Черчилль, лично знакомый с Вейцманом, предложил учёному превратить лабораторный процесс в промышленный и буквально отдал в его распоряжение все перегонные заводы страны. Вейцман справился блестяще. Британская армия получила порох, а с ним — один из ключей к победе.
Когда война завершилась, благодарное британское правительство спросило Вейцмана, какой награды он желает для себя. Тот попросил не для себя — для своего народа. Результатом стала Декларация Бальфура (1917), в которой Великобритания впервые официально поддержала идею создания еврейского национального очага в Палестине. Вейцман прожил ещё долгую жизнь, став одним из главных архитекторов еврейской государственности, а в 1949 году был избран первым президентом Израиля — поста, который занимал до своей смерти в 1952 году. В Реховоте по сей день стоит Институт Вейцмана — один из ведущих научных центров мира, живое воплощение его двойного наследия: научного и политического.
Фриц Габер (1868–1934): химик без отечества
Фриц Габер родился в Бреславле (нынешний Вроцлав) — той части бывшей Польши, что отошла к Германии. Он рос в ассимилированной еврейской семье, учился в немецких университетах — Берлине, Гейдельберге, Карлсруэ — и проникся глубокой, искренней любовью к Германии. Он превратился в человека немецкой культуры. Для него не было противоречия между еврейским происхождением и немецким патриотизмом: он считал себя немцем в полном смысле слова.
В 1909 году Габер совершил открытие, которое по праву считается одним из величайших в истории науки. Вместе с промышленником Карлом Бошем он разработал процесс синтеза аммиака из атмосферного азота — так называемый процесс Габера–Боша. Это открытие в прямом смысле накормило человечество: синтетические удобрения, ставшие его следствием, решили проблему мирового голода в планетарном масштабе. В 1918 году, сразу после окончания войны, Габер и Бош получили Нобелевскую премию — примечательный жест. Премия присуждалась Шведской академией наук. Победители, представители стран Антанты, никак не могли воспрепятствовать награждению учёных из поверженной Германии, хотя очень старались выместить на них свою ненависть.
Как и в случае с Вейцманом, война придала открытию Габера совершенно иное измерение. До его изобретения Германия зависела от импорта чилийской селитры — главного источника соединений азота для производства взрывчатки. С началом войны и морской блокады страна оказалась бы обречена на быстрое военное поражение — если бы не процесс Габера–Боша, позволивший немецкой промышленности производить боеприпасы все четыре года войны.
Но именно здесь начинается трагедия. Часть немцев после поражения рассуждала так: не будь открытия Габера, Германия капитулировала бы ещё в 1915 году, Антанта не успела бы ожесточиться, и условия мира оказались бы несравнимо мягче. Этот аргумент превращал еврея-патриота в козла отпущения.
Тёмной страницей биографии Габера остаётся и другое: именно он стал «отцом химического оружия». Убеждённый, что ради победы Германии хороши все средства, он разработал боевое применение хлора, лично руководил первой газовой атакой в 1915 году. В основанном им после войны институте кайзера Вильгельма велись разработки отравляющих веществ и пестицидов. Там же, хотя и не Габером лично, был впоследствии создан Циклон Б, задуманный как инсектицид, но превращённый нацистами в орудие массового уничтожения евреев.
По языку, по культуре, по образу мышления, Фриц Габер считал себя немцем, то есть рассматривал немецкую нацию, не как этническую, а как политическую. Политическая нация объединяет в единую общность людей, руководствуясь не столько общим происхождением («кровью и почвой») , сколько совместным проживанием на определённой территории, общими языком и культурой. Кроме того, принадлежность к одной политической нации предполагает единое для всех членов этой общности отношение к гражданским правам и обязанностям, а также лояльность к государственным институтам и законам. В современной Германии именно этот критерий применяется к вопросу о том, кого считать немцем. К сожалению, в то время у большинства населения страны были столь широкие взгляды.
Когда в 1933 году Гитлер пришёл к власти, Фриц Габер — немецкий патриот, нобелевский лауреат, спаситель немецкой промышленности в годы войны — был уволен. Он уехал в Англию, но там помнили хлорные атаки, и «отец химического оружия» был принят холодно. В отчаянии Габер обратился к своему коллеге Хаиму Вейцману. Тот предложил ему возглавить строящийся исследовательский институт в Реховоте, в Палестине. Габер согласился. Однако по дороге он заболел и в начале 1934 года скончался в Швейцарии, так и не добравшись до земли, которая могла стать его приютом. Научно-исследовательский институт в Реховоте носит имя Вейцмана. Именем же Габера сегодня названо одно из подразделений Иерусалимского университета.
Филипп Ленард (1862–1947): учёный, побеждённый идеологией
Филипп Ленард родился в Прессбурге (сегодня — Братислава) в семье этнических немцев. Город был населён преимущественно словаками, административно подчинялся Венгерскому королевству в составе Австро-Венгрии, а культурным языком местной интеллигенции служил венгерский. В этом причудливом пространстве Ленард выбрал венгерскую идентичность: учился в венгерской гимназии, окончил Будапештский университет, где сильны были антиавстрийские настроения, и искренне считал себя венгерским патриотом. То есть, он, «немец по крови», пошёл по пути встраивания в венгерскую политическую нацию, как еврей Фриц Габер пошёл по пути встраивания в немецкую политическую нацию. И у Ленарда кое-что получилось. После получения им Нобелевской премии, Венгрия долгое время гордилась, что теперь и у неё есть собственный нобелевский лауреат, Филипп Ленард.
Однако, потерпев неудачу с получением научной позиции на родине, он уехал на стажировку в Германию — и там неожиданно «вспомнил», что он прежде всего немец. Смена национального самоощущения произошла легко: патриотизм у Ленарда был сильным, но не укоренённым в реальной почве — он искал, к какому был лагерю принадлежать, и в итоге нашёл.
Научная биография Ленарда при этом блестяща. Он провёл пионерские эксперименты с катодными лучами, исследовал фотоэлектрический эффект и в 1905 году был удостоен Нобелевской премии по физике — как один из наиболее авторитетных немецких физиков-экспериментаторов своего времени.
Но это было в начале двадцатого века. Поэтому в душе Ленарда рядом с любовью к физике жила и другая страсть — национализм, становившийся всё более радикальным. Ещё в 1924 году Ленард поддержал Гитлера и вступил в НСДАП. Когда в 1933 году нацисты пришли к власти, Гитлер назначил Ленарда своим советником по науке. Вместе с другим нобелевским лауреатом, физиком Иоганном Штарком, Ленард возглавил проект «Арийской физики» — идеологической кампании по «очищению» немецкой науки от еврейского влияния. Евреев массово увольняли из университетов, и к моменту принятия Нюрнбергских законов в 1935 году их в немецкой академической среде уже практически не осталось.
Ирония судьбы: Ленард, этнический немец, родившийся в чужом городе и несколько раз менявший национальную принадлежность, стал главным архитектором разгрома немецкой науки — именно тогда, когда искренне полагал, что её защищает.
Наука под сапогом идеологии: Ленард, Штарк и Лысенко
Деятельность Ленарда и Штарка в немецкой науке невольно наводит на параллель с другим, хорошо известным феноменом — лысенковщиной в советской науке. Сравнение напрашивается само собой, и оно весьма продуктивное — но с важными оговорками.
В обоих случаях мы видим одну и ту же базовую схему: учёный (или группа учёных) использует политическую власть для подавления научных направлений, объявленных идеологически неприемлемыми. Наука приносится в жертву доктрине, а инструментом служат не аргументы, а доносы, увольнения и запреты. Ленард и Штарк объявили релятивистскую физику и квантовую механику «еврейской наукой» — не немецкой, умозрительной, оторванной от здорового арийского практического духа. Кроме националистической зашорености здесь сыграла роль и сложность математического аппарата новой физики, которую экспериментаторам Ленарду и Штарку было трудно освоить хотя бы в силу возраста.
Лысенко же объявил «буржуазной лженаукой», несовместимой с марксистско-ленинским материализмом генетику. В обоих случаях критерием истины стала не воспроизводимость эксперимента, а соответствие идеологии. Последствия тоже структурно схожи: разгром целых научных школ, эмиграция или гибель лучших специалистов, откат на десятилетия назад.
Однако там, где сходство заканчивается, начинается интересное. Масштаб реального ущерба несопоставим. Арийская физика была, по большому счёту, провалом даже на своих собственных условиях: нацистский режим нуждался в работающей физике для создания оружия и военной промышленности, и когда выяснилось, что «арийская» альтернатива попросту не работает, режим тихо отступил. Ленард и Штарк к тому же были уже пожилыми людьми с репутацией чудаков — даже внутри нацистской иерархии их воспринимали скорее, как пропагандистов, чем как научных руководителей. Лысенко же уничтожил советскую генетику почти полностью и на десятилетия. Речь шла не просто об идеологических ярлыках — людей расстреливали. Николай Вавилов, один из крупнейших биологов XX века, умер в саратовской тюрьме в 1943 году. Лысенковщина имела и прямые практические последствия для сельского хозяйства огромной страны.
Научный статус участников тоже различается разительно. Ленард и Штарк — настоящие нобелевские лауреаты с реальными открытиями: учёные, которые стали идеологами. Лысенко никогда не был серьёзным учёным — агроном-самоучка, сделавший карьеру на политическом чутье и умении говорить то, что хотел слышать Сталин. Это делает советский случай даже более абсурдным: там науку давил не учёный-еретик, а человек, никогда по-настоящему наукой не занимавшийся.
Если искать более точную аналогию для Лысенко в нацистской Германии, то это скорее не Ленард со Штарком, а вся система расовой биологии — институты, кафедры и журналы, занимавшиеся евгеникой и «расовой гигиеной». Там тоже не было настоящей науки, там тоже была идеология, притворявшаяся исследованием. Ленард же и Штарк — случай особый и по-своему трагический: учёные с подлинными заслугами, которые собственными руками разрушили то, чему посвятили жизнь.
Вместо заключения
Три учёных — три судьбы, три разных ответа на вопрос, кем быть и кому служить.
У Вейцмана национальное чувство и этническое происхождение совпали, и это совпадение оказалось плодотворным: наука усилила политику, политика — науку, и оба вектора вели в одну сторону.
У Габера вектор был направлен против собственного происхождения. Он отдал Германии всё — и был ею отвергнут. Никакие заслуги не защитили его от логики режима, которому он столь самозабвенно служил.
У Ленарда национализм не дополнял науку, а поглотил её. Из учёного он превратился в идеолога — и в этом качестве нанёс немецкой науке ущерб, несопоставимый ни с каким иностранным вмешательством. Его судьба рифмуется с судьбой советского агронома Лысенко: оба показали, что происходит, когда политика берёт науку за горло. Разница лишь в том, что Ленард когда-то был настоящим учёным — и именно это делает его падение особенно горьким.
История не выносит приговоров — она лишь показывает последствия.
Основой для этой статьи послужила интереснейшая статья Михаила Голосовского.